О - произнёс Жан открывая глаза - крыша поехала.

Проплывающие в полумраке бетонные стропила до того напоминали рёбра, что строчки из Мандельштама проявились из сумрака памяти сами по себе, и легли на внутреннюю поверхность уплывающей крыши как титры:


Но чем внимательней, твердыня Нотр Дам,
Я изучал твои чудовищные ребра..


Немного поиграв шрифтами, словами и смыслами, Жан расставил титры по логической сетке и неожиданно ощутил себя во чреве богоматери. Будь на его месте скажем Иоанн, он непременно почувствовал бы себя во чреве кита. Но Жан как истинный француз всё чувствовал иначе. После сожжения собора мы все немного французы, но Жан был профессиональным французом и профессиональным игроком высшей лиги, несмотря на молодость. Хотя, пожалуй, только в молодости и можно обладать таким высоким статусом.

Титры поползли дальше, цепляясь за бетонные рёбра перекрытий и автоматически подвёрстываясь на уже заданную сетку:


Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам...



И чем ему гравитация не угодила? Почему она непременно недобрая? Или сетка не работала или шрифты не годились но смысл ускользал и растворялся как сон - только что такой ясный и понятный, но исчезающий с пробуждением.

Нужно ещё поиграть шрифтами.. или поменять фокус.

Внутренний модератор ехидно заметил: "Шрифтами будешь играться на своей могильной плите", на что Жан ответил совсем без сарказма: "А сейчас именно такой случай". Сегодня он уже в третий смотрел постановку "Выбери свою смерть" и решил перейти к практике, начав с выбора могильного камня. Слово "смотрел постановку" тут вряд ли подходит - это была постановка иммерсивного театра, с погружением. Но Жан был профессиональным зрителем, и даже будучи погружённым в действие мог наблюдать всё со стороны. Или сверху. Пока не очень высоко - стать глазами Бога ему ещё не доводилось. Для этого он был слишком молод. Он был слишком живой, и вряд ли согласился бы променять это на беспристрастный взгляд, а предаваться страстям было его любимым занятием. Кроме того он не очень верил в Бога и не очень его понимал.


Удар по затылку прервал его размышления.


Кто-то же должен был это прекратить - у человека едет крыша, а он на ней иероглифы рисует. Причём весьма отвлечённые, касающиеся главным образом внешнего виду и устройства крыши, нежели вопроса куда это она собралась. А действительно - куда уходит крыша, когда её сносит? Возможно есть какое-то особое место в пространстве, куда собираются съехавшие крыши?


Ещё один удар. На третьем Жан почувствовал ритм и улыбнулся, вспомнив что уснул на какой-то тележке и сейчас она видимо движется по каменным плитам, которые отдаются в голове на стыках.


Забавно: одно дело, когда едет крыша (например в отпуск), и совсем другое - когда ты из под неё (например в загул). В любом случае ты оказываешься в эмиграции, вне привычных и обжитых пространств и обороняемых границ. Ты выходишь


Жан всё ещё пытался осмыслить Мандельштама, стать глазами Иосифа, который разглядывает контрфорс из утробы Матери Бога, любуясь её чудовищными рёбрами изнутри.


День обещал быть насыщенным, и было важно придумать ему хороший эпиграф. Или эпитафию дню уходящему, но для этого нужно было вспомнить то, что было вчера и как-то это осмыслить.





У Пелевина один персонаж рождался в карете (в этакой большой коляске), причём сразу при мундире и шпаге, без всякой промежуточной фазы с пелёнками, готовый к эксплуатации без длительного превращения в человека из человеческого зародыша.


Театр как роддом. Театральный фургончик как роддом на колёсах.


Непорочное зачатие.. И что есть порок?





http://www.orwell.ru/a_life/stars/russian/r_nvm


https://docs.google.com/document/d/1yne0nWAywUQyh7AuoX-p3Gxf29DTsxP5t6TNkXU2-2k/mobilebasic











Made on
Tilda